Западный и восточный подходы в работе с эмоциями
Традиционная дихотомия западного и восточного путей работы с эмоциональными состояниями отражает важные методологические аспекты психотерапевтической практики. Не секрет, что одним из опорных пунктов практически любого западного психотерапевтического направления является концепция осознанности, которая напрямую пришла из восточных традиций.  Однако западные и восточные практики, на мой взгляд, по разному понимают эту категорию опыта. Попытаемся ответить на вопрос, может ли восточное понимание осознанности расширить использование этой довольно затертой концепции в психотерапевтической практике?     Начнем изложение этой темы издалека и зададимся вопросом о том, существует ли у человека свобода воли? Является ли человек частью физического мира, который подчиняется законам причины и следствия или, в силу наличия у него сознания, он переходит в зону действия других законов? Можем ли мы на основании суммы его предшествующих поступков предугадать направление последующих? Чтобы не погружаться в масштабное обсуждение этой огромной темы, озвучу собственный вывод, который может быть оспорен.   Мне кажется, если из области философии мы переходим в область психологии, то перед нами появляется следующий концептуальный ландшафт. С одной стороны, наше поведение предопределено всем предыдущим опытом, который формирует феноменальную модель себя, в рамках которой мы вынуждены действовать. У каждого из нас есть бессознательный опыт, который обнаруживает истинные мотивы поведения, а мы всего лишь обслуживаем решения, принятые на этой сцене. С другой стороны, у нас есть моральная ответственность перед тем, каким образом истина, представленная в бессознательном, будет проявляться в нашем опыте - через возвращения вытесненного в виде оговорок, сопротивления, селф-харма или напрямую, через принятие и осознавание. Другими словами, мы ответственны за ту область бессознательного, которая определяет наше поведение - готовы ли мы принимать истину о себе или будем ее отбрасывать, как некий психический бумеранг с большим шансом получить неожиданный удар в затылок?   В психологии есть понятие слияния - это механизм психической защиты, который не позволяет ответить на вопрос, какие потребности есть у индивида в настоящий  момент. Дополним представление о слиянии еще одним описанием. Бессознательные законы, согласно которым формируется наша модель действительности, изначально абсолютно прозрачны для Эго. Мы не можем спонтанно отделить фигуру от фона. Очень упрощенно - если кажется, что вокруг одни идиоты, очень трудно обнаружить за этим свою собственную злость. Для этого нужно совершить достаточно большую психическую работу. Это и есть еще одна форма слияния - когда человек слит со своей моделью реальности и считает ее единственно возможной.   Тогда возвращаясь к предыдущему тезису, можно сказать, что у человека в слиянии изначально нет моральной ответственности за свои поступки - они все продиктованы моделью мира, который ему транслирует бессознательное. Чтобы появилась ответственность, то есть возможность совершать выбор, у человека в психическом аппарате должны быть представлены репрезентации разных возможностей. А для этого необходимо из слияния выйти или хотя бы заподозрить, что мир вокруг гораздо шире моих собственных представлений о нем. Другими словами, личность ответственна за то, чем именно будет определяться ее поведение.   В этом месте мы подходим к тому, с чего начался наш текст. Западные и восточные практики предлагают совершенно различные подходы к стратегиям выхода из слияния.   Опишу западный путь очень кратце, лишь для того, чтобы обосновать его принципиальное отличие от восточного. Но для этого нам опять придется сделать шаг в сторону и сказать пару слов о том, какие есть опорные представления об эмоциональной сфере в рамках современной психотерапии. Например, эмоцию можно рассматривать как результат остановленного действия. Если от момента возникновения потребности до ее удовлетворения проходит некоторое количество времени, то в ответ на это возникает какое либо эмоциональное состояние. Если потребность удовлетворяется сразу, то это вызывает скорее телесные ощущения, чем эмоциональную реакцию. Можно пойти дальше и сказать что эмоция это действие, помещенное вовнутрь. В этом смысле эмоции дают развитие мышлению. Мышление вначале было двигательным актом. Вспомните знаменитую игру внука Фрейда в катушку, во время которой он производил действие, утверждающее  отсутствия и присутствия. Таким образом, эмоции с помощью интенциональности связывают внутренний мир с действиями, которые мы производим снаружи. И поскольку эмоции это движение, поставленное на паузу, самая большая их опасность в том, что они вовлекают индивида в переживание. Эмоции это кроличья нора, которая заканчивается в самом центре субъективной модели мира. Слияние начинается с того, что нас захватывают эмоциональные состояния и овладевают нами целиком.   Что предлагает западный подход в отношении выхода из слияния? Западный подход предлагает идти вперед, в проживание эмоций. Не случайно, что в психоаналитической традиции основным пространство терапии стало пространство переноса - то есть актуализация в отношениях с аналитиком разнообразных незавершенных, то есть не прожитых переживаний. Эти переживания предлагалось психически перерабатывать, то есть исследовать, увеличивать переносимость, придавать смыслы и так далее. Остановка естественного процесса переживания в рамках западного подхода рассматривается как состояние психической травмы - некоторые эмоции оказываются невыносимыми для психики и поэтому они перерабатываются бессознательно, с помощью защитных механизмов. Соответственно, западный подход ставит своей задачей переместить актуальное содержание опыта в область сознательного, тем самым увеличив знание субъекта о самом себе. Другими словами, чтобы эмоциональное состояние “отпустило”, его необходимо исчерпать.   Какое отношение это имеет к слиянию? Если воспользоваться метафорой умеренного солипсизма о том, что мир вокруг является нашей психической проекцией (а с нейрофизиологической позиции так оно и есть), то результат наблюдения очень сильно зависит от состояния места, из которого мы смотрим. Если мы находимся в состоянии выраженного страха, испытываем напряжение из-за невозможности пережить боль или отчаяние, падаем в обморок от одной мысли о грядущем одиночестве, то нам очень сложно увидеть мир, наполненный другими возможностями. Если я выхожу из слияния со своей психической травмой, это позволяет мне начать контактировать с другими частями себя, которые отвечают не только за выживание, но и за привязанность, свободу и так далее. Для моральной ответственности, как уже говорилось выше, необходима репрезентация различных возможностей. Выходя из слияния через осознанное проживание мы оказываемся в другой точке для старта.   В философских спорах о свободе воли в условиях детерминизма на подмогу приходит аргумент удачи или случая. В теории хаоса поведение сложных систем детерминировано множеством причин, для каждой из которых не удается точно установить ее собственного вклада в изменения системы. Случай это то, что создает разрыв в цепи причины и следствия. Можно предположить, что осознавание оказывается таковым случаем в системе обусловленности нашего поведения слиянием с моделью реальности. Осознавание вносит элемент хаоса в устоявшуюся систему координат и меняет точку отсчета, из которой будет начинаться следствие. Если вспомнить Лукреция, то становится ясно, что случай должен быть вписан в логику детерминизма как некоторое событие, благодаря которому развитие становится возможным. Случай не противоречит причинности, он разрывает ее поток и на месте этого зияния, точнее шва, наложенного между между причиной и следствием, появляется новая версия событий. Когда человек имеет возможность погрузиться в осознавание, его будущее на некоторое время вновь становится туманным и непредсказуемым.   Осознавание позволяет не найти якобы существующую причину теперешнего состояния, но установить причину для состояния последующего. Установить здесь и сейчас, то есть выйти из под власти детерминизма. Понимание случайности в контексте психического опыта ставит еще одну проблему - кажется, что вместе со случайность очевидным становится и категория бессмысленности. Ведь если развитие зависит от случая, значит в этом нет никакой закономерности, внутренне присущей логики и смысла. Более того, говоря о развитии мы имплицитно понимаем под развитием только усложнение и стремление к некоторому потенциальному идеалу - случай разбивает представление о конечной точке эволюции вдребезги. Фрейд, кстати, в свое время отказался от идеи поступательного и неизбежного развития личности. Похоже, что понятие необходимости случая для становления психической реальности вводит новые координаты в наше понимание субъективности. В логике позднего Фрейда влечение смерти проявляется как бесконечное повторение однажды уже осуществленного, то есть определенного когда то. Случай вносит в это бесконечное повторение необходимую новизну и именно на этом основывается терапия переносом - все повторяется, но всякий раз это происходит по новому. Таким образом, слияние это то, что должно быть преодолено с помощью случайности, которая высвобождается с помощью осознавания.   Восточный подход описывать гораздо сложнее, поскольку у меня очень мало опыта в его исследовании и я, скорее, попытаюсь обозначить его основные пунктиры. Если, по меткому выражению Леонида Третьяка, психотерапия предполагает, что кошмар клиента необходимо досмотреть до конца, то в восточных практиках важной оказывается способность не начинать его смотреть вообще. То есть, если в западном подходе необходимо делать шаг вперед, в переживания, то в восточном - направление будет противоположным - прочь от них. Что же тогда там можно обнаружить, если переживания, с позиции западной психологии являются основным способом получения опыта?   Восточные традиции также описывают эмоциональный опыт через категорию слияния. В этом слиянии наблюдатель, как агент, который регистрирует происходящий с ним опыт, слит с объектом наблюдения и более того, сам становится им, не имея при этом собственной постоянной природы. Медитативный опыт подсказывает, что сознание думает мысли главным образом для того, чтобы принимать их форму - в тот момент, когда мысли останавливаются, субъект испытывает тревогу, поскольку ему трудно ответить на вопрос кто он такой. Любая деятельность, в том числе умственная, необходима прежде всего для придания формы переживаниям, поскольку именно в них у субъекта появляется ощущение себя. Разница западного и восточного подходов, таким образом, находит принципиальное различие в том, что является опорой для субъекта. В первом для того, чтобы чувствовать себя живым, необходимо идентифицироваться с проживаемым опытом, во втором - обнаружить себя наблюдателем этого опыта, который подвешен в пустоте и опирается только на сам факт своего присутствия.   Здесь обнаруживается интересный парадокс.  С одной стороны, мышление нам необходимо как источник тех картинок, которые показываются наблюдателю. Если мышление, как форма галлюцинаторной активности, не развито, субъект погружается в мир оператуарного функционирования автомата, у которого напрочь отсутствует внутренний мир. У этого механизма желание всегда совпадает с требованием, которое он выражает вовне и ему нечем поддерживать ту нехватку, которая толкает его погрузиться в омут воображаемых образов. С другой стороны - идентификация с этими картинками может оказаться настолько сильной, что разотождествление с ними будет вызывать интенсивную тревогу небытия, то есть попросту окажется невозможной.      Западный и восточный подходы сходятся друг с другом в цели, которую они достигают разными способами. Эта цель в общем случае формулируется так - сделать субъекта более свободным в отношении выбора, который он совершает чаще всего неосознанно и тем самым теряет свободу воли. Неосознанный выбор это отреагирование, которое совершается для того, чтобы не попадать в зону трудных переживаний. Трудных, потому что у личности нет опыта ясного и полного их проживания. Например, спасательство может включаться как способ не сталкиваться с тревогой одиночества и собственной бесполезности (сейчас очень вольная была интерпретация). Задачей восточного подхода, в рамках такого представления, оказывается развитие способности наблюдать трудное переживание как некоторое событие психической жизни с определенной дистанции, то есть не вовлекаясь в его немедленное исправление.      Пятигорский и Мамардашвили в одной из своих работ вводят интересную концепцию, которую они назвали “борьбой с сознанием”. В буквальном смысле она означает следующее - врагом рода человеческого оказывается не бессознательное, которое якобы противостоит сознательному опыту, но сознание автоматическое и привычное; сознание без всяческого усилия; сознание, течение которого предопределено какими то предшествующими обстоятельствами. Поэтому очень важно преодолеть инерцию сознания, которая также несовместима с понятием свободы  воли. Предположу со своей стороны, что для этого необходимо делать одну очень простую методологически, но очень сложную технически, вещь - не просто что то делать, но помещать это действие в фокус внимания. Этот разворот позволяет проводить действия уже не с объектами, а что то при этом менять в себе самом. То есть создавать мышление второго порядка. Восточный подход предлагает совершать это действие по отношению к собственному эмоциональному опыту или даже самому процессу мышления.   Мысль об объекте дает позитивное знание, может ли при этом сама мысль стать объектом для рассмотрения ее с позиции другого места наблюдения? Например, мы думаем "это яблоко зелёное" и яблоко будет объектом мысли. Пример сложнее - мы думаем "мысль это способ отражения объективной действительности" и здесь ничего не меняется - объектом мысли становится не сама мысль, а символ, который её обозначает. Здесь важно сделать объектом наблюдения саму мысль, которая думает о мысли. Если объект возникает в пространстве мысли, то сама мысль также возникает, прибегнем к буддистской терминологии, в пространстве ума. Но для того, чтобы пространство возникло, необходимо занять особую позицию наблюдения. Если мы находимся внутри мысли, то пространства ума не появляется, поскольку для того, чтобы оно возникло, необходимо быть вне мысли. То есть, наблюдать ее как объект. Пространство ума появляется (или мы появляется в нем) когда появляются объекты и расстояния между ними.   Когда мы думаем мысль, мы этого не замечаем и поэтому даже можно сказать, что в этот момент скорее мысль думает нас, поскольку дистанция между мной и мысль сокращается до минимальной величины. Разница между этими двумя позициями - внутри мысли и вне ее - определяется качеством присутствия в опыте. Первая позиция подчеркивает неизбежную дихотомию между объектом и субъектом - между предметом мысли и тем, кто о нем мыслит. Во второй эта дихотомия преодолевается - мысль как объект не становится объектом, поскольку пространство ума это условный субъект, который включает в себя все объекты и тем самым, преодолевает эту оппозицию. Разница между этими позициями ощущается также, как присутствие отличается от мысли "я присутствую", которая тем самым присутствие как феномен психической жизни прекращает.   Наблюдение за мыслю очень похоже на ситуацию, в которой охотник выслеживает зверя; сложность же заключается в том, что периодически охотник становится тем зверем, за которым охотится. Если же не пытаться занять позицию наблюдателя, есть шанс всю жизнь пробегать в звериной шкуре, не давая себе в этом никакого отчета.   Итак, подводя итог этим кратким зарисовкам, можно сказать, что восточный подход обогащает традиционную западную психотерапию очень важным мета-навыком - способностью быть не только пользователем той психической реальности, которая досталась нам в наследство, но исследователем, способным находить опорные точки в какой то иной онтологии, онтологии наблюдателя. Другими словами, восточный подход позволяет выходить за пределы системы, которая определяет поведение и, тем самым, менять ее, привнося в нее что-то новое. Когда буддисты говорят о том, что Эго не имеет собственной природы, это не означает, что Эго исчезает - просто оно перестает быть основным ориентиром.        
Подробнее
Эмоциональная регуляция: системное мышление и буддизм
    Начну этот текст с провокационного вопроса: что в человеческом организме первично — эмоции или мышление? На первый взгляд кажется, что ответ очевиден — конечно же, эмоции. Но эта очевидность характерна, скорее всего, для взгляда человека, интересующегося психологией. Поскольку здравый смысл подсказывает, что эмоции мешают принимать решения, захватывая внимание и делая поведение непредсказуемым. Потребовались провести специальные нейрофизиологические исследования, которые показали, что решение принимается на эмоциональном уровне, а уже затем мышление подготавливает для осуществленного выбора логическое обоснование.         Эмоции являются составной частью более общего процесса, который известен как переживание. Переживание включает в себе постоянный поток неосознаваемых телесных ощущений, которые в дальнейшем ассоциируются с каким либо эмоциональным состоянием, которому, в свою очередь, необходимо придать смысл, то есть символизировать и составить представление о контексте, внутри которого переживание возникает. Эмоциональная реакция является своеобразной промежуточной зоной между желающим телом, имеющим свои потребности и окружающей средой, которая становится доступной через контакт, то есть через некоторое действие. Иногда говорят о том, что эмоция это остановленное движение и тогда необходимо возвращать потребности, поставленной на паузу, возможность развиваться в сторону своего удовлетворения.       Можно говорить о том, что эмоциональные реакции являются более ранними в эволюционном отношении. Теория триединого мозга утверждает, что способность к эмоциональным реакциям присутствует у млекопитающих, тогда как когнитивная сфера получает свое окончательное развитие только у человека. Можно ли на этом основании считать, что эмоции по факту своей бОльшей укорененности в телесную сферу не зависят от мышления, а скорее определяют его деятельность?       Попробуем ответить на этот вопрос с описания того места, где возникают эмоции. С одной стороны, эмоции возникают в теле. С другой стороны, эмоциональные реакции появляются внутри особой конструкции, которая называется психическая реальность. Особая она потому, что психика не просто отражает физическую реальность, подобно фотографической карточке, но конструирует ее специальным образом. Этот способ можно описывать с различный позиций. Например, при помощи концепции о когнитивных искажениях.       В рамках этого представления, внутри мышления существует специальный набор процедур, которые отвечают за формирование репрезентации происходящего. Картина объективного мира, которая появляется в результате их действия, с одной стороны, иллюзорна, а с другой — помогает сделать первое допущение о физической реальности. Кроме того, чтобы эту картинку можно было принять за достоверное отражение действительности, необходимо, чтобы в механизм по формированию представлений была встроена сама способность обманываться. Парадоксальным образом то, что было необходимо ранее, в более позднем возрасте приходится обучаться преодолевать. Если в начале процесса развития психики слияние со своей картинкой действительности помогает сформировать автономию, то в дальнейшем, чтобы продолжать движение к усложнению психического аппарата, необходимо подвергать сомнению незыблемость его оснований.       Итак, когнитивные искажения помогают сформировать иллюзорную, но рабочую картину реальности. Поскольку понятие иллюзорности имеет достаточно негативную коннотацию, можно без особых смысловых потерь заменить его на понятие специальную. Итак, необходима специальная картина действительности, заточенная на возможность осуществления деятельности. При попадании в незнакомую ситуацию человеку необходимо сориентироваться, придать происходящему смысл, иметь возможность отреагировать и упаковать результат в какой-либо опыт. Если приглядеться, то эти задачи достаточно точно совпадают с гештальтистской концепцией о цикле контакта. На каждом этапе существует свой собственный набор когнитивных искажений, который выполняет важную адаптивную роль— позволяет субъекту быть способным к действию.       Например, на этапе ориентировки очень важной оказывается способность к созданию целостной и непротиворечивой картины происходящего в ущерб ее полноте и комплексности. Так работает один из центральных механизмов нашего восприятия — пустоты, паузы и промежутки заполняются некоторыми воображаемыми конструкциями для того, чтобы образ был законченным. Образ реальности не должен обладать внутренним напряжением и поэтому в него с большей легкостью включается то, что согласуется с прошлым опытом и отрицается то, что ему противоречит. Любое действие требует для себя ощущение контроля и поэтому на этом этапе необходима, например, иллюзия прямого влияния на эмоциональное состояние другого человека и ясной осведомленности о содержимом его психики.       Про последний этап ассимиляции также можно говорить очень долго, но остановимся на одном примере — всем известно, что представления о прошлом не является музейным экспонатом, к которому нельзя прикасаться; скорее картинка прошлого постоянно переписывается под действием событий настоящего. Все эти примеры приведены для иллюстрации одной простой мысли — когнитивные искажения необходимы для того, чтобы деятельность могла быть осуществлена, но картина реальности, которая формируется с их помощью, не является полностью совпадающей с происходящим. Более того, можно утверждать, что имеющиеся представления всегда неполны по отношению к действительности, из которой они выводятся. То же самое можно сказать и о субъекте, который всегда не равен собственным представлениям о себе.       Итак, вернемся к уже озвученному тезису о том, что эмоциональные реакции разворачиваются в пределах психической реальности. С одной стороны, эмоции рождаются в теле, но с другой — тело не существует отдельно от языка, оно не подвешено в вакууме и не является математической формулой — тело пленено воображением, которое обусловливает его реакции. Не тело обладает человеком, но человек обладает телом, которое становится, таким образом, некоторым суждением о субъекте. Если попробовать определить формулу субъективности, то тело окажется выводом функции мышления. Кастрация как психический феномен как раз и означает утрату связи с материнским объектом, переход от непосредственного удовлетворения к символическому. Теперь нельзя уже опираться на незыблемость симбиоза, который дает ощущение окончательной удовлетворенности — теперь, куда бы субъект не шел, он будет видеть перед собой кривые окольные тропы, которые никогда не приведут его на место потерянного рая. Можно находить себя в движении, но цель оказывается недоступной. Тело также перестает быть фундаментом и последним прибежищем — оно подчинено мышлению и символически переписано. Благодаря этому процессу появляется пространство для психосоматических состояний — если тело это высказывание, то симптом оказывается его предикатом.       Описание логики кастрации нам необходимо для того, чтобы понять, каким образом тело включается в происходящее с субъектом. Выше мы описали один путь, который является основным. Второй путь связан с противоположным — когда тело вообще не включено в мышление. Это состояние известно как переживание психической травмы. Кажется неслучайным, что один из авторов психосоматической теории травмы, Питер Левин, описал работу с травматическим опытом через метафору животного мира и назвал свою книгу «Пробуждение тигра». Животные являются своим собственным телом, которое не подвергается символизации. Травма возникает как следствие остановки переживания на уровне телесной реакции. Тело в данном случае оказывается Вешью, о которой невозможно сформировать представление, оно находится вне рамок мышления и действует согласно собственной логике. Травмирование возможно в том случае, когда происходящее вторгается в психическую реальность, сметая все на своем пути и срывает с тела покров кастрационного решения, делая его голым и уязвимым.       Травма запускается на территории мышления, так как опосредуется через систему смыслов, но вываливается на уровень тела. Соответственно, при работе с травмой в рамках этой модели очень важно «отделить» эмоциональную реакцию от телесного события, то есть ввести между ними символическую прослойку и вернуть телесные ощущения в канву переживания субъектности. Похожие процессы происходят и при панических атаках — в этом случае субъект как будто вываливается из символического контекста, который поддерживает его существование и остается один на один с собой. Как слово, которое покинуло предложение, он оказывается предельно одиноким и лишенным своего определения — бунт тела становится единственным способом вернуть себе ощущение бытия.       Вернемся к тому, как действует тело, порабощенное мышлением, поскольку тема работы с травмой требует специального разбора. Эмоциональная реакция, возникающая в рамках определенной конструкции психической реальности, кажется чрезвычайно правдоподобной. Над созданием психической реальности потрудилось огромное количество когнитивных искажений — результатом их работы является полная эго-синтонность эмоциональной реакции. Другими словами, эмоция совпадает с тем, кто ее переживает, то есть она окрашивает переживающего ее субъекта в свои цвета. На первый взгляд кажется, что совпадение переживания и того, кто переживает, является очевидным и единственно возможным. Но на самом деле, эмоциональная реакция может стать объектом наблюдения. Благодаря этой процедуре смещения внимания субъект имеет возможность наблюдать за своими переживаниями, не будучи в них вовлеченным. Если сохранять фокус внимания достаточное время, окажется, что переживание имеет «внутреннюю» динамику и может трансформироваться в то время, пока за ним осуществляется наблюдение. Эмоция, которая отреагирована сразу, оказывается поставленным на паузу потоком переживания — наблюдение позволяет превратить фотографию в синематографическое движение.       Другими словами, наблюдение превращает отдельное предложение в повествование. В ходе психотерапии это повествование можно разделить с другим. Это важно, потому что в языке отдельное слово ничего не значит — важно то, в какие отношения оно вступает с другими. Также обстоят дела и в социальном измерении — эмоциональная реакция, как некоторое высказывание, направлено на своего адресата. Этим адресатом может быть или реальная фигура, или символическая, в виде терапевта. И это не значит, что символическая фигура менее реальна — мы помним о том, что реальности не существует, а есть только представления о ней.       Наблюдение позволяет выйти из слияния с первой эмоциональной реакцией, которая возникает в ответ на событие. С точки зрения системного мышления краткосрочный выход из ситуации может оказаться даже вредным, поскольку он не учитывает долговременных последствий самой предсказуемой и логичной реакции. В гештальт терапии есть представление о том, что невроз это зафиксированная в поведении удачная попытка перевести острую ситуацию в хроническую, то есть снизить интенсивность переживаний  - эта попытка и является примером быстрого тактического решения, которая в дальнейшем приводит к негативным отложенным последствиям. Самый яркий пример для этого - формирование зависимого поведения. Аддиктивная реализация это быстрое решение, которое при многократном повторении вызывает побочные эффекты, не сравнимые по тяжести с тем дискомфортом, от которого оно вначале избавляло. Наблюдение за эмоциональными реакциями позволяет не снижать интенсивность переживаний, но увеличивать их переносимость.       Рассмотрим несколько примеров. Допустим, в ситуации групповой работы один из участников узнает во взгляде или голосе другого агрессивное послание. Группа является системой, в которой изменение поведения одного члена влияет на всех остальных. Уравновешивающий контур, который приводится в действие в ответ на возмущение в системе, может быть разным - кто-то предпочитает агрессивно реагировать в ответ или наоборот, снижать уровень притязаний, для того, чтобы стать еще более незаметным. В ответ на первую реакцию (ответная агрессия или покорность) включается усиливающий контур системы, который делает другого участника конфликта или более агрессивным или более невнимательным. В любом случае вторая реакция скорее подтверждает опасение, которое лежит в основе первой реакции. Таким же образом работает и механизм проективной идентификации, когда поведение строится таким образом, что обратная реакция всего лишь подтверждает ту картину мира, из которой она вырастает.       Другой пример. Предположим, что вам нужно совершить какое либо действие, однако когда вы начинаете о нем думать, у вас возникают неприятные переживания. Иногда вы можете просто ощущать эмоциональный или физический дискомфорт при одной лишь мысли о предстоящей деятельности. Что происходит дальше? Предсказуемая модель поведения будет заключаться в том, что вы будете откладывать начало этого процесса или займете внутри него позицию с минимальной вовлеченностью и участием. Эмоциональный дискомфорт подобен упругой стене, от которой отскакивают наши намерения. Однако, если в этой ситуации попробовать сохранить внимательность к переживаниям, можно обнаружить, что дискомфорт связан не с деятельностью, а со сложной системой ожиданий и смыслов, которая с ней связана. Это очень очевидная мысль. Но важна не она сама по себе, а практический вывод, который из нее следует. Если удерживать этот аспект в поле зрения, можно отделять объективную реальность (некоторое занятие) от психической и, тем самым, начинать действовать более свободно. Если у меня получается отдавать себе отчет в том, от чего именно мне становится плохо, то этого достаточно, чтобы делать это плохо немного лучше.       В этом состоит особенность системного подхода к эмоциональной регуляции. Актуальное эмоциональное состояние является всего лишь верхушкой айсберга. Те процессы, которые влияют на его изменения, находятся под водой и, как правило, недоступны для интроспекции в силу простой неосведомленности о том, что это возможно и полезно. Сохранение внимательности к эмоциям приводит к позиции наблюдателя, из которой становится видно происходящее на другой сцене. Позиция наблюдателя выводит субъекта из слияния со своей картиной реальности и дает ему возможность инвентаризации и новой сборки своих репрезентаций. Потребность, которая формируется в рамках невротического опыта, направлена на избегание трудных переживаний - на этом основании ее можно отнести к квазипотребностям. Для того, чтобы за квазипотребностью смогла появиться истинная потребность, необходимо отказаться от автоматического удовлетворения первой.   Попробуем ответить на вопрос - что со всем этим делать -  еще с одной позиции и для этого позаимствуем некоторые методологические основания буддийской философии. Согласно школе мадхъямики все явления и процессы имеют пустотную природу. Это вовсе не означает, что вещей не существует, а только то, что не одно из явлений не обладает собственной сущностью. Любое сложное событие может раскладываться на более простые составляющие, физические структуры разбиваются на молекулы, атомы и энергетические состояния. Высшие психические явления состоят из более простых эмоций и телесных ощущений, которые можно феноменологически описывать, воздерживаясь от концептуализации. Другими словами, та сущность предметов и явлений, которая, как кажется, принадлежит им изначально, приобретается на последнем этапе синтеза. Эта процедура завершает восприятие, которое, как известно, стремится к целостности.   Отличие просветленного существа от обычного заключается в объеме информации, которая доступна для осознавания - обычный человек верит в то, что описание реальности, которое он разделяет, является исчерпывающим. Более того, реальность, которую оон наблюдает, как ему кажется, обладает неизменной природой. Это порождает ситуацию, которая может быть описана метафорой кинотеатра - чтобы получить удовольствие от фильма, надо погрузиться в него полностью и поверить в происходящее как в реальность. Сложность возникает, когда сеанс становится трудно прервать и он повторяется снова и снова, прокручивая перед внутренним взором сцены более раннего опыта.   Все это имеет непосредственное отношение к психотерапии. Невротический опыт возможен, если субъект находится с ним в слиянии. Клиент часто приходит к психотерапевту, имея желание не избавиться от невротического опыта, а усовершенствовать его. Клиент желает подлатать то место, где происходит сбой, потому что это приводит к переживанию дискомфорта. На примере зависимости, например, это будет стремление научиться выпивать без вредных последствий или так, чтобы это не вызвало семейных проблем. Почему так происходит? Даже несмотря на то, что невротический паттерн приводит к страданию, это лучше, чем переживание неопределенности. Когда мы предлагаем клиенту допустить, что, возможно, существует другая версия происходящего, это вызывает не облегчение, а интенсивное чувство страха. Страх это маркер приближения к границам обитаемого мира. Можно сказать, что в этот момент клиент заглядывает в собственную пустоту. Личность это результат пережитого опыта. Если у клиента нет опыта переживания определенных эмоций и состояний, значит, в некотором смысле, в этой ситуации его тоже нет.  Например, если я избегаю переживания стыда, тогда в тот момент, когда я испытываю сильный стыд, меня, как агента осознавания, фактически, не существует. Предлагая клиенту новый опыт, мы даем ему шанс выстроить на месте пустоты определенный опыт бытия. Разумеется, это очень нелегкий вызов.   Вернемся к буддизму, который дает ясные рекомендации о том, как иметь больше возможностей переживать этот интенсивный страх. В духовных наставлениях Атиши, великого индийского йогина, есть несколько пунктов, которые могут поддерживать нас в терапевтической практике. Во-первых, в этом сочинении рекомендуется постоянно размышлять о пустотной природе явлений. В переводе на наш язык это будет означать следующее - необходимо осознавать, что первая реакция, которая возникает в ответ на события, является важнейшей составляющей психической реальности, но не описывает происходящее полностью. Это осознавание позволяет осуществлять знаменитое гештальтистское “замедление”, когда клиент получает возможность наблюдать за развитием ситуации для того, чтобы в ней появилось больше новой информации. Разумеется, это приводит к тревоге, поскольку отсутствует опыт переживания эмоций, на избегание которых невротический механизм и направлен.   Со страхом потери себя в ситуации незнакомого эмоционального опыта помогает справиться второе наставление, которое можно сформулировать так - постоянно размышляй о неизменной природе ума. То есть, вначале надо фокусироваться на непостоянстве явлений, а затем - на постоянстве ума, внутри которого эти явления возникают. В контексте психотерапевтического измерения это наставление выражает идею о том, что среди всего хоровода форм нашей психической реальности, внутри нее существует неподвижная ось, которая никуда не девается и служит опорой и основанием для всего остального. Тогда потеря формы становится не такой пугающей. Эту ось можно определить как способность к наблюдению и рефлексии, то есть то, что Пятигорский называл мышлением о мышлении.Если пользоваться известной буддистской метафорой про зеркало, способность к наблюдению будет зеркальной поверхностью, тогда как бесчисленные отражения на ней будут соответствовать разнообразным формам психического опыта.   Итак, подводя итог сказанному. Повседневный опыт и здравый смысл не без оснований подсказывают нам избегать ситуаций, в которых возникает страх. Страх это дорожный знак, который показывает, что в этом месте психического опыта еще нет разметки, да и асфальт никто не удосужился положить. Если восприятие стремится создать целостную картину происходящего, то страх маркирует прерывистость, разрыв опыты, указывает на его недостаток. Если не заходить за ограничительную ленту, тогда можно сохранить иллюзию ясности и полноты. Если рискнуть и шагнуть за барьер, можно придать форму той пустоте, которая взывает к воплощению. Рефлексия меняет точку отсчета, с которой стартует построение психической реальности. Мы можем очнуться внутри содержательной части опыта и будем обречены на убежденность в онтологическом статусе происходящего. Либо мы можем наблюдать за тем, как появляются эмоциональные состояния, не становясь ими. Третье наставление Атиши звучит так - противоядие против омрачения ума исчерпывает себя само. Применительно к психотерапии это означает, что тренировки устойчивости в позиции рефлексирующего наблюдателя бывает достаточной для того, чтобы внести изменения в процесс переживания, не касаясь его содержательной части.         
Подробнее
Эмоциональная зависимость и нарциссизм. Часть вторая
Итак, как особенности нарциссической личности проявляются в эмоционально зависимых отношениях? Нарциссизм это иллюзия самодостаточности, но очень странной, поскольку она направлена не на поддержание своей свободы, но на лишение свободы других. Для нарцисса любой объект сужается до границ, за которые ему нельзя выйти, чтобы не потерять статуса существующего. Нарцисс, фактически делает с другими то, что по отношению к нему самому делали родители - указывали место и карали за то, если он осмеливался его покидать. В обмен на подчинение нарциссическая личность предлагает возвращение в персональный рай слияния, в котором не будет тревог, разочарований и потерь. Разумеется, на подобный вариант можно согласиться, лишь имея в анамнезе собственный опыт нарциссического травмирования. Логика подобного согласия предельно ясна, поскольку отражает задачу травматического повторения - исправить в настоящем то, что не получилось осуществить в прошлом.     Страсть, с которой нарциссическая личность преследует своего избранника, легко объяснима - преследуя другого, она на самом деле стремится к соединению с самой собой, точнее со своим идеалом. Нарциссический выбор объекта основывается на путанице между собой и другим - кажется, что идеальное представление о себе может быть присвоено путем удержания рядом другого. Либо же в заботе о другом, но в весьма странной заботе, которая не учитывает интересы того, о ком заботятся. Разумеется, подобное соединение невозможно - отражение, в которое нарцисс погружается, разбивается на кусочки. В эмоционально зависимой паре обмен идет не только страхами отвержения, но и идеалами совместности - все это длительное время удерживает партнеров рядом. Нарцисс может существовать в двух модусах, которые описаны как явления идеализированного и зеркального переноса. В первом случае он прилепляется к идеальному объекту и тем самым восполняет дефицит “хорошего” опыта, либо же использует другого в качестве своего нарциссического продолжения и компенсирует последствия “плохого”. Хороший и плохой опыт здесь понимается как разные полюса одного процесса, связанного с распознаванием и отображением ребенка опекающими фигурами.   В эмоционально-зависимых отношениях эти виды переносов часто сочетаются друг с другом и переходят один в другой. Например, нарциссическая личность опознает в своем избраннике утраченный объект ранних отношений, который может наполнить его позитивными подтверждениями и впечатлениями. Каждая влюбленность проходит через “нормальную” стадию идеализация, когда кажется, что избранник является в прямом смысле слова Избранным, то есть уникальным и предназначенным судьбой специально для этой встречи. Отличия начинаются дальше, когда идеальный образ теряет свои позиции перед натиском реальности и у партнера обнаруживаются качества, не предусмотренные фантазиями об Единственном. Нарциссическая личность, которая в ходе психического развития не смогла интегрировать амбивалентные качества в одном объекте, начинает требовать от партнера соответствий представлениям о нем. Для того, чтобы удержать последнего в рамках этих требований и разворачивается зеркальный перенос, с помощью которого нарцисс “овладевает” своим партнером. Таким образом, нарциссическая личность вначале соблазняет идеализацией, а затем заставляет плясать соблазненного под свою дудку.   Разумеется, соблазняемый также разворачивает идеализированный перенос, надеясь с помощью прекрасного партнера восполнить свой дефицит идентичности.   В отношениях с нарциссической личностью поддерживается стратегия, основанная на внутриличностном расщеплении - нельзя одновременно испытывать к одному и тому же человеку положительных и отрицательных эмоций. Это означает, что человек, который проявляет знаки любви, заботы и внимания, не может оказаться тираном. Если он приглашает в отношения, они будут строиться по его правилам; если другой партнер сделает попытку отрегулировать их под себя, это будет восприниматься как отвержение и предательство. Нарциссическая личность мыслит глобальными идеями и широкими мазками - попытка с чем-либо не согласиться воспринимается как атака на идеальную заботу. Нарцисс негодует на обнаружение самого различия. Это легко объяснить, если вспомнить про синдром двойника - нарцисс воспринимает другого, как часть себя, которую он знает как свои пять пальцев. Страшно подумать, если рука вдруг начинает предъявлять собственные желания.   Жизнь субъекта расчерчена пунктирами прерывистости. Самые привычные из них те, что принадлежат организму - сон, в котором повседневность смешивается или сгущается, а также непременные оговорки, описки и нелепые действия, через которые бессознательное наносит разрез связному и не противоречивому представлению о себе. Также встречается прерывистость травматичная, появляющаяся в виде утраты или фрустрации - брешь между фантазиями о реальности и самой реальностью. Способность принимать эту прерывистость во много характеризует степень психической зрелости. Если прерывистость присутствия родителя рядом оказывалась слишком травмирующей, она не признавалась как основополагающая особенность реальности.   Другими словами, если в раннем возрасте присутствие родителя оказывалось слишком непредсказуемым и ненадежным, для защиты от этого могло сформироваться два типа реакций - отрицание отдельности родителя или попытка компенсировать его отсутствие галлюцинаторной активностью, в дальнейшем принимающей форму обсессивного поведения. Временное отсутствие родительской фигуры открывает дорогу для развития мышления, которое строится на основании инвестиций в прошлый опыт удовлетворения. Если подобный опыт был редок и неубедителен, то инвестированию подвергается само отсутствие объекта - с этого момент начинается феномен, известный как работа негатива. Итак, мы вновь сталкиваемся с диалектическим парадоксом - травма происходит в двух случаях: когда матери бывает слишком много и когда ее слишком мало.   Как ранее мы располагали зависимое поведение между векторами истерического и обсессивного полюса, так и сейчас мы можем дать ему место в системе координат нарциссического расстройства. Пусть на одном полюсе будет находиться нарциссическая личность, которая отрицает отсутствие объекта как отдельного существа и рассматривает его как часть своей психической реальности - тогда на другом полюсе будет располагаться фобический субъект, который стремится в это предлагаемое слияние, поскольку оно освобождает его от тревоги, связанной с обнаружением прерывистости, то есть разницы между двумя психиками. Другими словами, если с одного берега доносится - иди сюда, я приготовил для тебя самое лучшее, на другом может возникнуть тревога неполноты знания о себе и предположение о том, что ключ к высшему счастью действительно располагается там.   Другими словами, нарциссический персонаж в зависимых отношениях делает с другим то, что умеет лучше всего, а именно - интенсивно соблазняет. Поскольку это соблазнение происходит из идеализированной части, ему очень трудно сопротивляться. Кажется, будто это действительно может оказаться тем самым шансом, который выпадает единицам и то совершенно случайно. Разумеется, на деле подобный контакт оборачивается полной противоположностью. Нарцисс, в силу своей  неспособности к эмпатическому переживанию, готов поддерживать только свою фантазию о партнере, не обращая внимания на его настоящие потребности. Это выглядит примерно следующим образом. нарциссическая личность демонстрирует приманку, которая является привлекательной для зависимого, но следуя за ней он обнаруживает себя совершенно в других отношениях, отличных от тех, которые были обещаны. Из них хочется выйти, но надежда на обретение того, что соблазняет, в полном объеме, заставляет вновь и вновь повторять этот цикл аддиктивной реализации. Еда и питье всякий раз превращается в несъедобный химический элемент. Другая метафора - употребление “идеализированного” образа нарцисса напоминает злоупотребление алкоголем, когда абстиненция заставляет искать новую дозу.   У нарциссической личности наблюдается ненасыщаемая потребность в одобрении и подтверждении нарциссической компенсации: в этом месте партнер становится функцией, которая только обслуживает нарциссическое расширение, но не интересна сама по себе. Нарциссическая подпитка оказывается самоцелью отношений. Парадоксальным образом нарциссическая личность использует партнера для поддержания своего расширения не только для себя, но и для него, поскольку уверен, что если последний столкнется с ним настоящим, то неизбежно разочаруется в отношениях. В этом месте сходятся нарциссический и зеркальные переносы и послание звучит так - расширяй меня, чтобы я стал твоим собственным объектом для идеализации. В зависимых отношениях нарцисс сначала идеализирует своего партнера, а затем соблазняет, тем самым поддерживая собственный полюс идеализации. На этом значимость партнера пропадает, так как он уже выполнил свою функциональную роль.   Всякий раз, когда  партнер пытается выбраться за пределы уготованной ему роли, это приводит к бурному негодованию нарцисса, который с помощью манипуляций и проективной идентификации усиливает в другом страх одиночества и угрозу брошенности.  Нарцисс всерьез полагает, что изменения происходят в результате действий, а не проживания чувств. Если партнер говорит ему о своем недовольстве отношениями, имея в виду эмоциональный дискомфорт, нарцисс будет действовать везде, кроме собственно эмоционального измерения. Именно подобные субъекты уверены в том, что существует формула любви, воспроизведя которую можно вызвать в другом желаемое эмоциональное состояние. И чаще всего у них это удается. Зависимый нуждается в защитнике и спасателе - его партнер действительно может спасти его от угрожающего внешнего мира, но плата за это - прекращение доступа к ресурсам мира внутреннего. И тогда встроенный датчик ломается и совершенно нет возможности понять, что сейчас происходит - любовь или что-то совсем обратное.      Нарцисс в зависимых отношениях эвакуирует в партнера собственный страх брошенности и за счет этого навязывает ему отношения, в которых исчезают границы. Однако, как мы видим, границы исчезают в одностороннем порядке. Почему же это происходит? Парадоксально, но участие в эмоционально зависимых отношениях, помимо страдания,  про которое клиенты говорят, приносит и явные бессознательные выгоды. Внутриличностное расщепление исправно работает и в этом случае - обнаружение собственной заинтересованности в отношениях, которые формально расцениваются как “токсические”, вызывает много стыда и нежелания смотреть в эту сторону. Однако эта работа необходима, поскольку именно обнаружение этой потребности меняет способ организации отношений. Например, зависимый соглашается на идеализацию со стороны нарциссической личности из-за того, что это освобождает ее  от необходимости отвечать на многие “трудные” вопросы - а что на самом деле хочу я? как поддерживать решимость в своем выборе? как выдерживать полноту ответственности за свою жизнь?   Еще одна путаница, которая случается в зависимых отношениях - это смешение боли и ценности. Если отношения завершаются - испытывать психическую боль и совершать работу горя является совершенно естественным. Более того, душевные страдания появляются, даже если отношения были изматывающими и не ресурсными. Для зависимого клиента появление боли в ответ на угрозу расставания является непременным свидетельством ценности этих отношений. Разумеется, следующий шаг - попытка их реабилитации - исходя из этой логики оказывается вполне логичным. На деле же выясняется, что боль возникает как реакция на утрату иллюзии об удовлетворении инфантильных потребностей в защите, опеке и безопасности.То есть, завершение зависимых отношений как будто выбрасывает аддикта в совершенно новое и незнакомое для него измерение, в котором пока нет возможности ориентироваться.  И это вполне может оказаться решаемой терапевтической задачей.   Подводя итог, можно сказать о том, что эмоционально зависимые отношения, в которых субъект внезапно себя обнаруживает, являются своеобразным маркером, говорящим о необходимости провести существенную ревизию своего способа строить контакты. Разумеется, внезапное обнаружение не случайно - возможно, оно свидетельствует о том, что привычный способ невротической компенсации уже не работает и стоит поискать что-то новое; что-то чуть больше сокращающее дистанцию между собой и своим образом.       
Подробнее
Эмоциональная зависимость и нарциссизм. Часть первая
Зависимость является формой нарциссической патологии. Для того, чтобы разобраться с тем, где эти феномены сближаются друг с другом, рассмотрим символический источник, из которого появляется представление о нарциссизме. Миф о Нарциссе полон огромного количества скрытых смыслов. Мы можем рассмотреть некоторые из них, которые помогут раскрыть внутреннюю логику и отразить психические процессы нарциссического клиента.     Условие зеркала   Для начала вспомним о том, что пророк предсказал Нарциссу долголетие на том условии, что он никогда не увидит себя в зеркале. Это очень важное условие, если смотреть на раннее развитие с позиции Лакана. Субъект знакомится с собой, наблюдая отражение в зеркале. Эта стадия закладывает базовое расщепление между ощущением себя изнутри и образом, с которым мы себя идентифицируем, причем образом не абы каким, а подтвержденным опекающими фигурами. Стадия зеркала, метафорически выражаясь, набрасывает покрывало на сложную трехмерную фигуру, упрощая и сглаживая ее контуры - этим образом нам предстоит появляться в мире, поскольку именно такими нас подтверждают и признают те люди, от которых мы витально зависим. Эта разница между тем, как мы себя ощущаем и тем, как вынуждены действовать для того, чтобы не выпасть из символической матрицы, которая подтверждает нашу к ней принадлежность, будет отныне присутствовать всегда.   Чтобы выжить, нам нужно было мимикрировать под представления о нас, которое приготовили родители, но преодолев опасность физического исчезновения, мы уже не можем повернуть процесс вспять. Стадия зеркала задает меловой контур на асфальте, к которому мы будем привязаны, поскольку именно так мы оказывается распознаны, то есть рождены в сфере воображаемого. Одна задача заключается в том, чтобы родиться физически, не менее существенным является рождение в виде образа, от лица которого мы будем действовать. Невозможность окончательно выразить себя для другого будет нашей неизживаемой драмой, с одной стороны, и неотчуждаемым убежищем, с другой.   Вернемся к мифу. Итак, Нарцисс впервые видит свое отражение в лесном источнике и он не узнает в нем себя. Он влюбляется к себя, как в другого. Это говорит о крайней степени выраженности феномена, наблюдающегося у любой нарциссической личности, а именно - внутриличностном расщеплении. То есть, мифологический Нарцисс расщеплен настолько, что фактически может существовать только лишь как чистая фантазия. Можно говорить о том, что он вообще не был рожден, его долголетие поддерживается тем, что жизнь происходит не с ним. Второстепенный персонаж мифа, помогающий раскрыть образ главного героя - нимфа Эхо, не имеющая собственного голоса, существующая как продолжение чьей-то воли. Она следует за тем, кто позволяет ей говорить, но не может приблизиться к нему, потому что не имеет права на высказывание. Миф о Нарциссе и нимфе Эхо это трагическая история о связи, которую невозможно разорвать и встречи, которая не может произойти. Вернемся от мифологии к реальности и понаблюдаем за тем, как описанные сценарии реализуются в повседневной жизни.   Расщепление и отрицание отдельности   Как поддерживается это расщепление? С известной долей упрощения можно сказать, что часть личностного бытия, которая не получает подтверждения, удерживается вдали от образа, с которым происходит идентификация, благодаря чувству стыда и страха. Я-идеальное отделено от Я-антилибидинального в силу того, что примитивная агрессия, аккумулированная в “плохой” части способна разрушить все то, что находится в “хорошей”. Отщепление значительной части внутреннего опыта приводит к выраженному снижению витальности и неспособности получать радость от функционирования психического аппарата. Недостаток витальности в этом случае компенсируется зависимостью от внешнего признания и подтверждения собственной грандиозности. Это одна линия развития.     Вторая линия чуть более ранняя и она связана с тем, что можно назвать нарушением тестирования реальности. Как говорил Фрейд, психика выстраивается вокруг отсутствия объекта. В реальности объект является отдельным и не принадлежит субъекту. То, что кажется таким очевидным при прочтении, оказывается фундаментальным пластом психической работы, которую необходимо проделать для того, чтобы создать релевантную картину реальности. Поскольку нарциссизм как раз и является защитой от глобальной психической травмы, которая возникает в момент внезапного и неподдержанного средой обнаружения собственной отдельности.   Итак, в феномене нарциссизма мы наблюдаем схождение двух парадоксальных линий патогенеза.  С одной стороны, мы отмечаем внутриличностное расщепление, с другой - внутриличностное же стирание границ между субъектом и объектом, именно внутриличностное, поскольку нарциссизм не является синонимом психоза. Эти линии отлично уравновешивают друг друга - материнский объект, которому отказано в самостоятельном существовании компенсирует отщепленную часть субъекта, которая когда то не была подтверждена. Мать оказывается плененной, потому что не смогла обеспечить свободу ребенку. Нарцисс бессознательно нуждается в объекте для подтверждения своего бытия и одновременно на сознательном уровне всячески отрицает нуждаемость в нем. Таким образом, нарциссическая личность находится в двойной ловушке - с одной стороны, она является пленницей своего образа, с другой - не имеет выхода к объектам, в отношениях с котороми она могла бы развиваться.   Недостаточно хорошая мать нарциссически соблазняет ребенка, приглашая его в отношения слияния, в которых существуют только он и она. В формуле ее вселенной действует особая логика, выраженная формулой 1+1=1. Это означает, что симбиотические отношения самодостаточны и избыточны, они включают в себя весь мир и коньки в придачу. Для ребенка подобные отношения оказываются не благотворной питательной средой, как кажется на первый взгляд, но чрезвычайно токсическим использованием. Нарциссическая мать фактически отказывает ребенку в автономии и индивидуальности. Любые попытки выйти из-под ее влияния караются переживанием стыда, которое оспаривает право на самостоятельное бытие.     Для того, чтобы прервать это приглашение к слиянию, нужен третий, на место которого приходит отец. Задача по переходу из диадных отношений, когда партнеры находятся друг напротив друга и видят только себя самих, к отношениям триадным, в которых появляется место для мета-позиции и взгляду со стороны, решается в ходе особого психического процесса, который получил название Эдипального конфликта. Диадные отношения замыкаются на себя, тогда как Третий символизирует реальность и необходим для развития. Нарциссическая проблематика до-эдипальна. Нарциссическая личность будет также соблазнять своего партнера, приглашать его в идеальные (с его точки зрения, разумеется) отношения и наказывать стыдом и страхом отвержения за любое неповиновение. Если в конце мифа Эдип ослепляет себя, потому что ему невыносимо смотреть на реальность, Нарцисс продолжает глядеть в зеркало, потому что там не появляется ничего нового.   Эдипальный конфликт и нарциссическое соблазнение, которое также можно охарактеризовать как инцестуозное отношение матери к ребенку, прямо противоположны друг к другу и, метафорически выражаясь, соперничают между собой за право определять логику дальнейшего психического развития. Для того, чтобы выстоять в Эдипальном конфликте и вступить в соперничество с третьим, ребенок должен быть поддержан в собственном всемогуществе, тогда как нарциссическое соблазнение закрепляет его в ощущении беспомощности, если мать не находится рядом. Многочисленные теории о сепарации говорят примерно об одном - безопасность может обуславливаться или симбиотически или автономно, но для последнего необходим хороший внутренний объект, который появляется в результате внешней поддержки.      Таким образом, если при нарциссическом соблазнении мать всегда находится рядом, то она, с одной стороны, не дает появиться третьему, а с другой, не менее важной - не дает исчезнуть себе. Если к психической сфере применить известное выражение о том, что природа не терпит пустоты, окажется, что отсутствие объекта снаружи приводит к его появлению внутри, через создание о нем представлений. Более того, работа горя, которая сопровождает любую потерю, также закладывает фундамент в дальнейшую способность быть автономным, переносить расставания, выдерживать разность других психик. Зависимость это защита от неспособности пережить сепарацию. В следующей части мы рассмотрим каким именно образом эти защиты встраиваются в отношения и организуют их.  
Подробнее
Гештальт подход в клинической практике
Я этом тексте я хотел бы предложить поразмышлять над двумя вопросами - нужны ли гештальт терапевту базовые знания в области клинической психопатологии и, если на этот вопрос будет получен утвердительный ответ - что нового привносит гештальт подход в измерение клинической практики? Первый вопрос поставлен не случайно - я часто сталкиваюсь с представлением о том, что идеология гештальт терапии, которая, как известно, относится к экзистенциально-гуманистическому направлению, исключает необходимость в сужении человеческой ситуации до прокрустова ложа клинического диагноза. В подобном направлении можно дойти до утверждения ценностей антипсихиатрии, которая считает психический диагноз социальным конструктом, установление которого инвалидизирует личность и закрепляет ее в ущербном статусе отклонения от нормы. В этом тексте я не буду касаться очень широкой темы разграничения психического здоровья и нездоровья, остановлюсь лишь на описании того, как гештальт терапия расширяет представление о клинической психопатологии.     Начнем разговор с описания трех уровней диагностики, которое нам понадобится в дальнейшем. Первый уровень относится к традиционной медицинской модели и рассматривает клиническую психопатологию как постепенное движение от симптома к синдрому (совокупности симптомов), а затем отнесение совокупности синдромов к определенной нозологической единице. На этом уровне контурная карта континуума психического пространства оказывается расчерченной отдельными областями со специфическим характеристики, позволяющими отделить одну от другой. В самом широком смысле это поле включает в себя уровень психического расстройства - невротический, пограничный, психотический - а также его форму.   Недостатком этой модели является отчуждение симптома от личности, так что медицинская модель сама по себе оказывается ятрогенией, то есть поддерживает идею избавления от страдания путем внешнего воздействия на организм (чаще всего медикаментозного) и тем самым отнимает у субъекта возможность управлять своей жизнью. Кроме того, объединение синдромов в нозологическую единицу не отражает логики психического страдания и здесь закладывается пропасть между медицинской моделью и психотерапевтической,  которая стремиться к герменевтическому толкованию симптома. Так, в медицинской модели депрессия и меланхолия могут быть отнесены к одной группе эмоциональных расстройств, тогда как в рамках психотерапевтической модели они обладают абсолютно разными характеристиками на уровне субъективного смысла и способа выстраивать отношения.   Второй уровень диагностики, который можно назвать системным или функциональным, позволяет сдвинуться с этой точки и пойти дальше, рассматривает симптом как форму индивидуального бытия. Это означает, что симптом вырастает из человеческой ситуации и выполняет в ней определенную стабилизирующую функцию. В гештальт подходе существует уже ставшее традиционным понимание симптома как формы творческого приспособления, которое когда то помогло справиться с трудной ситуацией, а в дальнейшем превратилось в повторение без учета постоянно меняющихся обстоятельств. В рамках этой модели любой симптом имеет некоторый смысл, который нуждается в распознавании. Такой взгляд на симптом отражает базовую концепцию гештальт подхода о том, что изменения происходят не благодаря воздействию на что-либо, а вследствие осознавания того, как устроена ситуация. Симптом как стабилизирующая функция как раз и препятствует осознаванию за счет того, что является нарушенной формой коммуникации.   Следующий уровень диагностики будет существенно отличаться от предыдущих местом локализации симптома. В нозологическом диагнозе симптом отчужден от клиента и напоминает внешнего врага, который атакует личность. Функциональная диагностика делает симптом частью  клиентской системы и рассматривает его как некоторое послание, которое зашифровано в виде душевного страдания. Следующий уровень - феноменологический или диалоговый - позволяет воспроизвести это послание непосредственно в актуальных терапевтических отношениях. На этом уровне мы перестаем рассуждать о том, какой смысл имеет симптом в рамках истории, которую рассказывает клиент. Мы наблюдаем за тем, как этот смысл конструируется прямо сейчас. Любой контакт по своей природе является интенциональным, то есть содержит в себе потребность, удовлетворение которой может быть поддержано терапевтом или нет. Соответственно, на этом уровне инструментом диагностики становится сам терапевт, точнее то впечатление, которое на него производит клиент своей историей, своим молчанием и вообще, присутствием рядом.   На феноменологическом уровне диагноз становится формой контакта, а задачей терапевта оказывается способность поддерживать его интенциональность. Здесь терапевт выходит за пределы медицинской модели, которая требует от него желания исцелять клиента, производя интервенции для перевода ненормального состояния в нормальное. То, с чем приходит клиент, является выражением его оптимальных контактных способностей, которые могут быть осуществлены с максимально возможной открытостью и свободой. Феноменологический уровень диагностики является наиболее точным, поскольку обнаруживает и обслуживает индивидуальные потребности каждого клиента.   Этот уровень нельзя считать только диагностическим, поскольку на нем осуществляется и терапевтические изменения. Если нозологию, как структурную единицу можно рассматривать как фон, то фигурой будет определенный способ отношений клиента и терапевта. Каждая сессия позволяет прожить эту фигуру с опорой на осознавание - опыт полученный в результате, перемещается в фон, тем самым производя в нем изменения. На этом уровне процессуальное измерение терапевтического контакта оказывает влияние на структуру нозологии.   Феноменологическа диагностика позволяет определить особую позицию терапевта, в которой он является со-участником терапевтического процесса, а не просто внешним наблюдателем. Интенциональность клиента может быть развернута в сторону терапевта только если последний затронут происходящим и включен в ситуацию. Можно посмотреть на это с другой стороны - позиция терапевта определяет то, что будет происходить в отношениях. Терапевт становится частью системы клиентского опыта и именно это позволяет клиенту продвинуться в своем исследовании. Терапевт оказывается тем недостающим символическим паззлом, который позволяет собрать незавершенную ситуацию клиента в законченную композицию.   Феноменологическая диагностика позволяет ответить на очень важный вопрос - в чем состоит нужда и задача клиента? Что ему необходимо для завершения какого-то остановленного процесса развития? Ответ на этот вопрос может возникнуть только в ситуации как отклик клиента на пристутсвие терапевта. Более того, этот ответ часто вообще не представлен на вербальном уровне, поскольку является результатом эмоционального обмена. Либо же ответ на этот вопрос проявляется как часть процесса символизации, который как раз запускается на этом уровне.   Таким образом, использование комплексного подхода к диагностие позволяет получить наиболее адекватную репрезентацию клиентского опыта. Метафорически можно представить, что нозологическая диагностика, соотнося формы субъективного страдания с известными психопатологическими моделями, предлагает для наблюдателя своеобразную карту местности. Функциональный диагноз, за счет придания смысла наблюдаемым симптомам, позволяет понять, в какой именно точке на карте находится субъект. Феноменологический подход в этой метафоре выступает в роли компаса, определяющего  направление, в котором будет разворачиваться путешествие, то есть терапевтическая ситуация.   Терапевт проходит путь от метапозиции наблюдателя к включенности проводника и обратно. Клиническое видение на этом основании оказывается важным элементом терапевтического процесса. Подобно навигационной звезде оно позволяет обратиться к символическому фону терапевтических отношений, другими словами, к профессиональному нарративу. Система “клиент-терапевт-сообщество” обладает большей устойчивостью, чем диадные отношения. Соответственно, комплексная диагностика избавляет терапевта от двух крайностей - с одной стороны, непреодолимой дистанции в качастве эксперта по субъективности клиента, которым он не может быть просто по факту раздельности сознаний, а с другой - от слияния с тем, что клиент предлагает в качестве своей неповторимой уникальности.   Теперь ответить на заданные в начале текста вопросы станет гораздо проще. Гештальт подход дополняет традиционную клиническую практику возможностью более точной фокусировки на потребностях клиента за счет анализа его способа построения контакта с терапевтом, поскольку потребности вплетены в отношения и являются их неотъемлиемой частью. С противоположной стороны, традиция клинического мышления позволяет синхронизировать работу гештальт терапевта с профессиональным сообществом, формируя некоторую рамку для того пространства, где проходит его деятельность. В нескончаемом противопоставлении структуры и процесса клиническое мышление и перспектива гештальт подхода создают диалектическое напряжение, необходимое для развития качественных терапевтических отношений.      
Подробнее
Парадоксы психосоматического симптома
В этом тексте я предлагаю поговорить о психосоматическом расстройстве в ключе того, какую функцию оно выполняет в контексте жизненной истории. Психосоматика с точки зрения гештальт подхода является формой адаптации, однако формой парадоксальной, поскольку в ней на первый план выступает вред, причиняемый симптомом, который скорее ассоциируется  с нарушением функционирования, чем с полезной находкой. Однако, парадокс на то и является парадоксом, чтобы скрывать за очевидным неявное. Попробуем же разобраться  что еще несет в себе психосоматический симптом, помимо телесного страдания и ухудшения качества жизни.     Главный парадокс психосоматического симптома - то, что является проблемой, одновременно оказывается и способом ее облегчения. Приведу пример - на группе клиент сидит в явно неудобной позе и страдает от мышечной скованности. Попытка принять более удобную позу  - вполне логичная на первый взгляд - приводит к тому, что вместе с мышечным расслаблением появляется и психическая тревога. Которая оказывается совершенно незаметной, когда тело напряжено в стремлении удержать неудобное положение. Другими словами, тело приходит на помощь психике, когда она не справляется с вызовами ситуации. Телесное страдание оказывается более переносимым, чем страдание психическое.   Или другой вариант. Клиент испытывает тревогу в незнакомой группе. Если рассмотреть ее более пристально, оказывается что тревога усиливается, когда стремление познакомиться наталкивается на опасения, связанные с прошлым опытом. Тревога возникает как гребень от столкновения тектонических плит: название одной любопытство, а другой - страх. Хорошо, если на помощь приходит кто-то любопытный и удовлетворяет удерживаемый интерес. Но если этого не происходит, тревога побуждает или покинуть ситуацию или создать соматический аналог психического напряжения, которым оказывается головная боль или мышечные спазмы.       На предыдущем примере показано, что из любой ситуации существуют не два, а целых три выхода. В распоряжении организма есть три измерения - моторное, соматическое и психическое. Допустим, кто-то сталкивается в контакте с переживанием страха отвержения. Самое простое, что можно сделать в этой ситуации - прекратить всяческие отношения с объектом этого переживания и никогда больше не вступать с ним в контакт. Эта реакция реализуется через моторный компонент и другими словами называется отыгрыванием. Второй вариант - стараться не обращать внимание на телесные сигналы, оставаться в ситуации благодаря личному усилию и заработать телесный симптом для более устойчивой опоры. Такой способ будет называться психосоматическим. Третий вариант, самый сложный - пробовать сохранять контакт со сложным переживанием, не убегая от него и не игнорируя, а пытаясь придать происходящему смысл. Психический способ переработки самый трудный, поскольку внутри него приходится отвечать на массу трудных вопросов. Психосоматический ответ, таким образом, приходит на помощь, снимая вопросы к психике и “облегчая” жизнь.   Облегчение, конечно же, происходит лишь в тактическим плане, тогда как в стратегическом все обстоит не так радужно. Психосоматическое решение откладывает решение какой либо ситуации, так как переводит ее из состояния высокой интенсивности в низкую. Собственно, сам симптом и является следствием этого перевода - остановленное психическое возбуждение, не реализованное в виде действия, вынуждено оставаться упакованным в соматическое расстройство. С помощью симптома получается избегать пугающей психической реальности - начало психосоматики связано с внутриличностным расщеплением, когда тело на уровне ощущений говорит о том,  что происходит что-то ужасное, тогда как голова пытается делать вид, что все остается под контролем. Телесные, как впрочем и эмоционально-чувственные ощущения, в норме являются контактной функцией, то есть регулируют отношения организма с его окружением. Психосоматический симптом замыкает контакт организма на себе самом - вместо того, чтобы прояснять, что происходит в присутствие другого, он начинает строить отношения со своим больным органом. Это является более простой работой, которая однако не приводит к развитию.   Симптом появляется, когда определенная часть эмоционального возбуждения изгоняется в тело и тем самым отчуждается от психической реальности. Обратное движение довольно болезненное, поскольку ре-интеграция отчужденного опыта в целостную картину возможна только через обострение симптоматики. Симптом позволяет взять ситуацию под контроль там, где психика готова погрузиться в хаос. Психосоматическое решение заключается в том, чтобы отрегулировать хаос путем подавления витальности. Это происходит благодаря сдерживанию собственного возбуждения посредством защитного механизма под названием ретрофлексия. Ретрофлексия напоминает обод, которым сжимается бочка для того, чтобы сохранить свою форму. Возникает впечатление, что психосоматический клиент больше регулируется внешними требованиями, чем полагается на собственные ощущения. Ретрофлексия как внутренний процесс когда то раньше была запретом, исходящим от значимых фигур. Возникает замкнутый круг - для того, чтобы развернуть сдерживаемое возбуждение наружу, необходима чувствительность в телесным сигналам, которая снижена в результате появления симптома.   Можно сделать вывод о том, что психосоматический симптом так или иначе обозначает проблему, связанную с проявлением витальности. Общий принцип гласит - психосоматика возникает там, где обнаруживается слабость психического аппарата. Другими словами, когда человек попадает в зону трудных переживаний, которые перевозбуждают психическую реальность, необходимо заблокировать источник эмоций, то есть десенситизировать телесное измерение. Но нельзя снизить выраженность одних эмоций, сохранив при этом другие. Симптом вырастает на грядках бесчувственности. Или по другому - симптом фиксирует это снижение общей чувствительности в виде в разной степени выраженности телесного страдания.   Снижение витальности у психосоматического клиента приводит к формированию у него любопытных способов компенсации, вынесенных в межличностное пространство. Так, например, можно наблюдать сверхзначимую инвестицию отношений, когда присутствие другого становится не просто важным, но гарантирующим выживание. Отношения оказываются настолько доминирующими в ценностном плане, что психосоматический клиент готов на любую жертву со своей стороны, чтобы их сохранить. Разумеется, такая позиция только усугубляет его невозможность быть в отношениях полностью, не подстраиваясь под них и не обменивая хорошее отношение на покладистость. То есть, ретрофлексия поддерживается целым спектром пугающих переживаний: стыдом, страхом брошенности и ожиданием отвержения, тотальной виной. Можно говорить о том, что вина у психосоматического клиента уже не выполняет только регуляторную функцию, но становится токсической, сужающей свободу личностного проявления до очень ограниченного спектра.   Но вернемся к тезису, который был озвучен в начале текста. Складывается впечатление, что в предыдущих абзацах удалось нагнать жути, тогда как задумка была иная - показать, что психосоматический симптом является помощником в нелегком деле выживания. В этом месте как раз и обнаруживается парадокс: с одной стороны, симптом лишает чувствительности, то есть того, что составляет ядро витальности, с другой - за счет этого спасает психику от непереносимого напряжения. Механизмом своего возникновения симптом указывает на главную проблему психосоматического клиента -  неспособность получать удовольствие от проявления своей витальности, когда собственная активность в большей степени регулируется не спонтанностью, а ориентацией на конформность. На психоаналитическом языке это называется дефицитом первичного нарциссизма. Я могу быть только тем, кем я одобряем. В общем смысле проблема психосоматического клиента это страх перед жизнью. Когда этот страх становится непереносим, его можно брать под контроль с помощью симптома.            Итак, психосоматический симптом является не врагом, который внезапно атакует и с которым необходимо бороться. Скорее, это союзник, но слишком слабый для того, чтобы справиться с ситуацией полностью. Парадоксальным образом появление психосоматического заболевания оказывается попыткой исцеления. От чего же психосоматический клиент исцеляется подобным образом? В общем смысле это можно выразить так - от угрозы несуществования. Симптом это телесное выражение фразы “Я есть”, которую трудно высказать другим способом. Вспомним, что делает ретрофлексия - она буквальным образом сдавливает пространство клиента, сужает его до минимальной степени присутствия. Ретрофлексия реализует послание “Я не имею право быть” и не случайно поддерживается стыдом, как выражением крайнего недовольства собой.   Симптом это такая отчаянная инвестиция психического возбуждения в тело, которое оказывается последним оплотом индивидуальности. Если субъекту невозможно быть в контакте психически, тогда он сохраняет за собой право присутствовать в нем хотя бы телесно. Симптом оказывается спасительным, если его удается инвестировать и он, таким образом, становится единственно доступной формой контакта и самопредъявления. Несмотря на весь причиняемый дискомфорт, он сохраняет акцент на ценности действовать от своего имени, пусть этим именем пока являются шифры Международной Классификации Болезней.             
Подробнее
Два вектора развития эмоциональной зависимости
Дополним понимание зависимости описанием следующих феноменов, которые приобретают особое значение в терапевтической практике. Можно условно разделить эмоциональную зависимость на 2 типа - по механизму возникновения и ведущему способу выстраивать отношения. Первый тип формируется по механизму истерического невроза, когда субъект предлагает себя для того, чтобы им пользовались. Идентичность достраивается благодаря переживанию себя как желанного и нужного. Это реализуется через известный механизм слияния, когда собственная потребность подменяется потребностью другого. На группах это можно наблюдать в виде уступчивости и нежелания идти на конфликт. Ведущей потребностью оказывается стремление быть хорошим для всех.          Второй тип зависимого поведения использует противоположный механизм регуляции отношений. В нем субъект использует другого, отказывая ему в праве быть отдельным и имеющим собственные потребности. Подобная стратегия развивает зависимость по обсессивному типу. Обсессивность в данном контексте означает стремление к контролю в самом широком ключе - контроль над собственными проявлениями и контроль над другим, когда отношения выстраиваются с нарциссической проекцией, а не с реальным человеком. Личность захватывается требованием соответствовать чужим ожиданиям; это же самое требование партнер направляет и на самого себя, тем самым сковывая собственную спонтанность и креативность необходимостью быть идеальным. Таким образом, истерическая личность отдает себя целиком, а обсессивная поглощает партнера, лишая его свободы. И в том и ином случаях происходит отказ от себя, но по разным мотивам: субъективность оказывается обесцененной невозможностью получить, либо же удержать что-то важное в отношениях.   Обсессивная проблематика приводит к возникновению внутри синдрома эмоциональной зависимости особого состояния, которое описывается как сексуальная аддикция. В рамках этого мы можем наблюдать зависимость от сексуальной реализации, которая является особым нейрофизиологическим событием. Компульсивность (которая сочетается с обсессивным стилем) сексуальной аддикции состоит в том, что во-первых, переход к действию освобождает от выполнения психической работы по символизации тревоги, а во-вторых, что результат сексуальной деятельности оказывается не воспроизводим в каких-либо иных действиях. Компульсивность создает фиксацию на некотором уникальном переживании, от которого нельзя отказаться, тем самым игнорируя весь спектр сопровождающих его явлений. То же самое происходит и в измерении отношений - обсессивный стиль коммуникации сжимает партнера до функционального использования только его половых органов.   Можно сказать, что обсессивный субъект напоминает меланхолика в том месте, где он не может отпустить объект, который имеет для него особый статус. Потеря объекта в таком случае воспринимается как утрата части самого себя, что ни в коем случае нельзя допустить. Исходя из этого, сформулирую следующую гипотезу - аддиктивная реализация возникает вследствие невозможности совершить работу горя. Работа горя аддиктивной личности останавливается на стадии отрицания и злости, не доходя до депрессии и оплакивания.  Я часто вижу как ярость становится универсальным регулятором в зависимых отношениях, когда злостью можно удерживать партнера, угрожая ему уроном или уходом.   Какую потерю не может вынести аддиктивная личность? В общем случае это потеря воображаемого "априорного" представления, которое возникает с помощью идеализации. За идеализацией стоит отказ признать реальность в том виде, в котором она просится в опыт; это избегание символизации проблемной части переживаний. В зависимости всегда есть трепетно оберегаемая надежда - надежда на контроль употребления или идеального партнера, который станет таковым через некоторое количество времени. Именно с надежды начинается новый аддиктивный цикл - ну, в этот раз я постараюсь и все будет точно по другому. Зависимая личность всякий раз оказывается перед выбором - горевать или действовать и всякий раз выбирает отреагирование вместо психической переработки. Надежда обслуживает так называемую "экзистенциальную непроходимость", если продолжать пользоваться обсессивной, то есть, анальной терминологией. Если у личности нет ресурсов для прохождения через конфликт, возникает зависимое поведение, как способ с ним не встречаться.   Что это может быть за конфликт? По отношению к зависимому поведению, которое, как известно, является следствием неудовлетворительно пройденной сепарации-индивидуации, это может быть противоречие между уровнями развития субъекта в движении от слияния к автономии. Автономия предполагает наличие определенной невротической оснащенности - способности выдерживать переживания страха, вины и стыда за счет установления отношений на границе между, а не на своей (подчинение) или чужой территории (требование). В автономном модусе трудные переживания могут быть вполне переносимы, поскольку стремление избавиться от них совсем отражает плохую способность к эмоциональной регуляции, а не ее триумф, как может показаться на первый взгляд. Так вот, конфликт между желанием вернуть потеряный рай, в котором осталась гарантированная безусловная любовь и необходимостью вступать в символические отношения обмена, приправленные рисками и неопределенностью, создает точку напряжения для зависимой личности, которая на высоте эмоционального дискомфорта срывается в аддиктивную реализацию.     Обсессивное стремление к идеальному опыту вполне закономерным образом приводит к неудачам и больше способствует застреванию в развитии, чем достижению более совершенного его варианта. В нейрофизиологии есть концепция, которая позволяет ответить на вопрос, как мозг отличает воображаемую модель мира от имеющей место в реальности. Барабанная дробь - когда информация не поступает от органов чувств, воображаемая модель оказывается слишком правильной и совершенной. Реальность предательски не выдерживает требования быть идеальной. Обсессивное цепляние за совершенную форму на деле оказывается надежным способом самоизоляции.        
Подробнее
Эмоциональная регуляция: когда осознавания недостаточно
В гештальт терапии осознавание является одним из главных механизмов усложнения психики. Парадоксальная теория изменений говорит о том, что развитие происходит в точке обнаружения реальности - то есть результат определяется не целью, к которой мы стремимся, а тем, откуда мы хотим стартовать. Про феноменологию осознанности написано масса текстов, поэтому сделаем акценты на его терапевтических функциях, и в особенности на том, что вынесено в название этой статьи – его недостаточности для достижения ментального благополучия. Гештальт подход многое взял из восточных практик, однако там осталось достаточное количество прозрений, которые способны улучшить нашу фокусировку относительно терапевтической деятельности. Вот об этих дополнительных характеристиках и хотелось бы поговорить дальше. Кроме того, свяжем осознавание с западными традициями в понимании психического развития.     Для чего вообще нужно осознавание? Очень простой ответ – для того, чтобы иметь возможность регулировать свою эмоциональную жизнь. Есть два полюса ее протекания – когда субъект слит со своими чувствами и полностью захвачен ими, вплоть до аффективного сужения сознания и пограничного расщепления и когда он способен эмоционально реагировать, сохраняя при этом возможность не только быть в процессе, но и наблюдать за ним. Осознавание позволяет не только участвовать в чем то, но и видеть то, как это устроено. Осознавая, я помещаю себя в центр происходящего, а не остаюсь болтаться на его периферии. Если воспользоваться метафорой, ум без осознавания подобен лошади, которая несется вскачь. Осознавание в таком смысле помогает вспомнить, что я нахожусь на лошади. После этого обнаружения мы можем управлять лошадью, а не полностью зависеть от ее настроения.     Осознавание является отправным пунктом, с которого начинается эмоциональная регуляция. Осознавание с одной стороны, запускает процесс, который разворачивается во времени, и мы проследим его развитие, а с другой, само по себе нуждается в некотором поддерживающем фундаменте. Начнем с последнего. Часто бывает так, что даже осознавая необходимость осознавания, мы, тем не менее, спохватываемся об этом задним числом. Например, сокрушаемся о том, что даже обладая нужными навыками, не имели возможности ими воспользоваться. Вот именно для этого к осознаванию необходимо присовокупить такую способность, как памятование. У памятования очень много коннотаций в западном подходе осмысления психической деятельности.  Например, существует термин Mindfullness, который лучше переводить именно таким образом, а не считать его синонимом Awareness. Памятование позволяет в нужный момент включать осознавание. В этом значении оно соответствует концепции о наблюдающем Эго.   Еще одной способностью, необходимой осознаванию для того, чтобы оно могло выполнять свою работу, является развитие внимания или сосредоточенности. Важно не просто что-то там осознавать, но и сохранять осознавание на протяжении достаточного количества времени. С точки зрения здравого смысла контакт с неприятными переживаниями вызывает естественную интенцию скорейшим образом это прекратить. В восточной традиции этому желанию противопоставляется способность наблюдать эмоциональные реакции как объекты своего ума, сохраняя невовлеченность в эти процессы. В западной традиции возможность психической переработки неприятных переживаний определяется как неспецифическая сила Эго. Соответственно, внимание развивается по линиям ясности и стабильности и тем самым придает осознаванию необходимую направленность и устойчивость.   Итак, мы коротко описали, условно говоря, левую и правую руки осознавания. Теперь же посмотрим, какой процесс вытекает из осознавания. Итак, в процессуальном отношении, осознавание позволяет вернуть опыту присущую ему целостность. Когда мы говорим про осознавание, чаще всего имеем в виду разворачивание своего внимания к телесным компонентам эмоций. Иногда это называется заземлением, когда наблюдение телесных ощущений помогает снизить захваченность эмоциями. Это происходит в том числе и потому, что осознавание приводит к замедлению и тем самым увеличивает точность и снижает интенсивность переживаний. Это первый этап, обнаружение себя в точке, с которой начинается путь.   Следующий этап, который логично вытекает из предыдущего, называется символизацией или процессом придания смыслов. Очень важно иметь возможность поместить свои переживания в какой-то контекст, поскольку эмоционально сложная ситуация является частью остальной жизни. Часто аффект возникает когда переживание подвешено в воздухе и изолировано от фоновых чувств. Например, переживание злости может быть особенно трудно переносимым, если нельзя получить доступ к другим эмоциям, которые также присутствуют в этих отношениях. Такая аффективная реакция называется пограничное расщепление, когда ненависть к “плохому” объекту уничтожает его хорошие качества и тем самым разрушает привязанность. Также следует помнить, что эмоции являются контактным феноменом и это значит что одного только осознавания их недостаточно - важно связать эмоцию с потребностью и с объектом, который может ее удовлетворить. Если эмоции остаются “индивидуальным” процессом, с которым субъект пытается совладать самостоятельно, не разворачивая их в контакт, мы наблюдаем остановку переживания. Крайним проявлением этой остановки оказывается состояние психической травмы. Соответственно, задачей эмоциональной регуляции является возвращение чувствительности при психической анестезии, а не поддержка избегания контакта с отрицательными эмоциями.     Осознавание контекста позволяет совершить переход к третьему этапу эмоциональной регуляции, который условно назовем процессуальным мышлением. Под этим я понимаю способность рассматривать текущую ситуацию не только как часть более обширного эмоционального ландшафта, но и как один из этапов развития взаимодействия, которое не останавливается в точке напряжения, а просто переживает временный кризис в возможностях выстраивать диалог. Другими словами, наблюдать сложную эмоцию в измерениях прошлого (контекст совместной истории) и будущего (потенциал ее развития). Если этого не происходит, переживание прерванного опыта, когда кажется, что отношения рушатся и жизнь разделилась на до и после, сильно способствует развитию аффекта, который затопляет сознание и находит себе выход в отреагировании. А этот способ не приводит к приращению опыта, скорее наоборот, препятствует психической переработке.      В заключение можно сказать следующее: осознавание, как и любой другой феномен, не существует изолированно, но нуждается в поддержке со стороны окружения. Такая поддержка возможна в измерении “здесь-и-сейчас” - памятование и внимание - а также в плоскости развития - от контекста к процессу.  Осознавание, как точка, в которой манифестируется настоящее, будет находиться в центре воображаемой прямой из прошлого в будущее. Благодаря этому достигается интеграция различных частей опыта и увеличение плотности экзистенциального присутствия.                  
Подробнее
Эмоциональная зависимость: взболтать, но не смешивать
Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах.   В.В. Ерофеев   Гермес Трисмегист как то сказал - то, что внизу, аналогично тому, что находится наверху, имея в виду мир земной и мир горний. Сейчас можно сказать почти то же самое - то, что снаружи, аналогично тому, что внутри. В этом тексте представлены некоторые размышления о том, как внутриличностная ситуация определяет то, что происходит в меж-личностном пространстве.      Состояние эмоциональной зависимости организовано вокруг нескольких феноменов психической жизни, которые формируют специфическую форму построения отношений. Эмоциональная зависимость выглядит как коктейль,состоящий из разных ингредиентов - в тот момент, когда мы находимся внутри этого состояния, нам очень сложно отделить один компонент от другого. Попробуем рассмотреть зависимость на этапе приготовления, когда отдельные фракции еще не смешаны друг с другом.     Феномены, из которых состоит зависимость, давно известны, поэтому, не претендуя на полную новизну, постараюсь сделать некоторые акценты, полезные для более ясного понимания. Корни зависимого поведения тянутся из состояния внутриличностного расщепления на "хороший" и "плохой" внутренние объекты. Они в свою очередь формируются в отношениях с удовлетворяющим или преследующим опекуном. Логика, которая извлекает опыт отношений и помещает их во внутренний мир действует следующим образом - ко мне относятся так, каким я являюсь для другого. Если я сталкиваюсь с опытом неудовлетворения, то это происходит потому, что я плохой и отношение ко мне продиктовано этим обстоятельством. Удовлетворение потребности включает в себя не только компенсацию какой либо конкретной нужды, но и подтверждает мою значимость для другого - то, что он желает удовлетворить мое желание. Это мета-послание оказывается чрезвычайно важным для включения личности в систему отношений.   Ощущение себя, таким образом, формируется из опыта отношений с опекуном, который может быть “хорошим”, то есть удовлетворяющим потребность или “плохим”, то есть поддерживающим фрустрацию. Для формирования целостной идентичности очень важно научиться переживать наличие “плохих” качеств опекуна и опираться на опыт предыдущего и предполагаемого удовлетворения. Если преследующая позиция опекуна очень сильна, то она не интегрируется в представление и отщепляется. Точно также переживания себя “плохого”, извлеченные из такого типа отношений, не встраиваются в представления о себе. Личность будет всячески избегать контакта с этими чувствами, поскольку переживания себя как плохого сопровождается ощущением фрустрации и маркирует неизбежное отвержение, с которым нет ресурсов справиться. Таким образом, внутри целостного переживания себя формируется тщательно охраняемая запретная зона и поведение в зрелых отношениях выстраивается так, чтобы у сознания не было никакой возможности туда проникнуть.   Здесь я бы хотел подчеркнуть существенную разницу между переживанием себя и представлением о себе. Наличие плохого внутреннего объекта вовсе не означает, что эмоционально зависимый все время себя корит или ощущает неполноценность. Отщепленные части личности, связанные с плохим внутренним объектом, недоступны осознаванию. Их наличие можно опознать только негативным способом, через противонаправленное стремление выстраивать такие отношения, в которых можно быть только хорошим. Неспособность быть плохим предполагает, что эта область опыта относится к отщепленному материалу. На сознательном же уровне индивид может относиться к себе с достаточно хорошим принятием. Мысли о своей плохости, скорее, являются вторичным образованием и сигнализируют о том, что стратегия избегания конфронтаций дала сбой и нужно срочно что-то предпринять, чтобы вновь вернуться в комфортные отношения. Можно сказать о том, что токсические мысли про то, что я недостаточно хорош, являются достаточно хорошим способом не приближаться к тому месту, где я просто невозможен. Здесь мы подходим ко второму феномену зависимого поведения, который называется чувство вины.   Итак, введем важный тезис про вину - она направлена на сохранение отношений. Вина напоминает колодезный люк, от которого можно оттолкнуться для того, чтобы не попасть в бездну (отвержения). Чувство вины как раз и является тем барьером, который огораживает запретную зону, связанную с отщепленным переживанием себя плохого, с которым невозможно строить отношения. Вина это сознательная настройка для того, чтобы не сталкиваться с бессознательным материалом. Что делает нормальный человек, когда сталкивается с чувством вины? Он старается искупить ее сейчас и не испытывать в дальнейшем. Все эти мероприятия, разумеется, приводят к облегчению состояния, потому что испытывать вину неприятно. Плохая новость, однако,  состоит в том, что от вины нельзя избавиться насовсем. И дело не в том, что вина неисчерпаема, потому что в прошлом было совершено что-то очень-очень ужасное. Избавиться от вины означает обнулить эдипальную ситуацию. Переживание вины конституирует ощущение себя автономным существом, имеющим желания и являющимся объектом чужого желания. Если живешь - ты виновен. Избавление  от вины означает принятие психической смерти.   Вокруг чего выстраивает отношения зависимый человек? Вокруг того, чтобы не чувствовать себя виноватым. Если наличие вины означает автономность, тогда избавление от вины происходит путем специфического обращения со своими границами. Ясные границы нужны не столько для отделения, сколько для налаживания более качественного контакта. Если границы не обозначены, тогда запрос на отношения приходит из неустановленного места и ответ на него не попадает в потребность. Зависимые личности перемещаются друг относительно друга как будто бы в тумане, опасаясь обнаружить свое местонахождение. В результате такие отношения оказываются пропитанными хроническим ощущением неудовлетворенности. Несмотря на старания по угадыванию того, что хочет другой, который не говорит об этом напрямую, моя собственная потребность остается нераспознанная им именно потому, что сначала она оказалась неузнанной мной самим. Вспомним о том, как в раннем возрасте происходит формирование внутреннего мира. Запрос младенца встречается с откликом матери. Если отклик есть, а запрос отсутствует, в этом месте не происходит обмена и развития. Отсутствие границ ограничивает третий феномен зависимости, на котором мне хотелось бы остановиться.   Таким образом, слияние, благодаря которому границы оказываются неясными, делает отношения стабильными, но лишает их творческого наполнения. Слияние фактически означает регресс на доэдипальную стадию развития. В ней реализуется архаическая идея всемогущего контроля над Другим - если я буду хорошим, тогда и ко мне будет относиться хорошо. Разумеется, эта конструкция не работает в реальности и тогда прямая агрессия, от проявления которой слияние избавляет, никуда не девается, но трансформируется в пассивную. Зависимый наказывает окружающих за то, что они недостаточно хорошо угадывают, в чем он нуждается. Возникает замкнутый круг - я не могу сказать о том, что хочу, опасаясь отвержения и отвергаю других, когда они дают не то, в чем я нуждаюсь, но так, чтобы они не ушли слишком далеко. Зависимые отношения поддерживают систему двойных посланий - мне нужно что нибудь погорячее, но так, чтобы я не обжегся...и подожди, попробуй еще раз, если не получилось с первого раза   Отчего так происходит? Я уже пытался ответить на этот вопрос в начале текста, рассуждая о чувстве вины, поэтому замкнем круг. Дело в том, что зависимая личность посылает разные запросы из сознательной и бессознательной части. А еще лучше сказать так - сознательное убеждение охраняет зависимого от контакта с тем, что оно утверждает, потому что на бессознательном уровне он с этим не идентифицирован. Знание о себе противоположно ощущению себя. Если зависимый говорит о себе - я плохой, то каким-то магическим образом он выстраивает контакт с окружающими так, чтобы они начали видеть в нем только хорошее. Я плохой, потому что не могу позволить себе быть плохим. Зависимый говорит - я сильный и независимый, но если к нему относишься как к сильному и независимому он ранится о то, что о нем некому заботиться. И таким образом, мы опять возвращаемся к внутриличностному расщеплению.     Итак, зависимая личность мешает коктейль своей эмоциональной жизни из плохо интегрированной идентичности, невозможности выдерживать чувства, связанные с отщепленными аспектами Я, слиянием с окружающими как формой примитивной психической защиты, отрицающей автономию. По вкусу этот напиток одновременно и сладок и горек, пьянящий и быстро выдыхающийся, поэтому употреблять его надо непрерывно, без пауз и остановок. Зависимая личность практически не способна выносить эмоциональную абстиненцию,поскольку она ассоциируется с брошенностью, пустотой и невыносимым душевным страданием. Эмоционально зависимый убежден, что жизнь существует только в пределах территории употребления и поэтому всячески избегает лишения своего объекта зависимости. Однако то,что угрожает, одновременно оказывается выходом за пределы вынужденной эмоциональной анестезии. Абстиненция это попытка обнаружить свои собственные границы для того,чтобы проживать, а не избегать.   Во второй части попробую описать особенности построения терапевтических отношений с зависимым клиеном. Фокус будет сделан на том, как не попасть в слияние с клиентом и не начать относиться к нему как к объекту воздействия, тем самым закрепляя паттерн созависимости.        
Подробнее
Терапия как погружение в реальное
В этом тексте я бы хотел поделиться некоторыми соображениями относительно несодержательного аспекта психотерапевтической практики, того, что связано с ее бэкграундом и что, на мой взгляд, отражает уникальность этого подхода по сравнению с другими видами человеческих коммуникаций.     Сначала хотелось бы описать вещи очевидные для того, чтобы потом перейти к менее очевидным и и даже совсем противоречивым. Первый шаг, который надлежит сделать в этом направлении, будет отражать отношение объекта и субъекта психотерапии. В бытовом представлении, которая во многом отражает взгляды традиционной медицинской модели, клиент является объектом для терапевтического воздействия. Его необходимо улучшить путем исправления неадекватных личностных характеристик. Соответственно, терапия оказывается методом избавления от психического страдания, которая своей целью ставит достижение так называемого здоровья, то есть комплексного психического, физического и социального благополучия. Коварность такой задачи обнаружил еще Будда Шакьямуни, который в качестве основы для духовной практики избрал признание страдания, а не обещание Нирваны. Другими словами, если целью терапии оказывается избавление от чего-то путем, говоря современным языком, отреагирования, то это напоминает попытку ребенка спрятаться, закрывая глаза ладонью.   Для психотерапевтического дискурса, как и для любой другой деятельности, характерен свой собственный язык и терапевтическую позицию можно обнаружить на основании вербальных маркеров, которыми она обозначается. Например, слова, расширяющие понятие “воздействие” - улучшение, исправление, доведение до счастья - не встречаются в рамках терапевтического дискурса, поскольку они действуют на территории реальности, а терапевтический сеттинг отделяет пространство символического от повседневной жизни. Именно поэтому терапевт не дает советов, поскольку советы и рекомендации вторгаются за пределы символического. В терапевтических отношениях можно услышать слова, близкие по значению к понятию “исследование” - интерес, возбуждение, желание. То есть как раз те, которыми мы редко оперируем в повседневной жизни.   На следующем шаге по направлению к описанию психотерапевтического дискурса мы признаем, что клиент не является объектом воздействия, а оказывается в статусе субъекта. Но субъектом чего именно он становится? И где тогда находится знание о благе клиента, если мы оставляем представление о том, что этим знанием обладает терапевт, на предыдущем шаге? Ведь мы помним, что идея улучшения, а значит, концепция о конечной точке развития, не работает. Клиент приходит на терапию потому, что он достиг предела некоторых представлений о себе и придя на сессию, обнаруживает, что этих знаний нет и у терапевта. Не заводят ли нас подобные размышления в тупик и дискредитируют психотерапию, утверждая ее в статусе бесполезной и бессмысленной деятельности?   Попробуем разобраться в этом вопросе. Клиент прежде всего является субъектом своего бессознательного. Это предположение требует расшифровки. Вообще, визит к психотерапевту оказывается первой легализацией бессознательного, признание того, что есть нечто, выходящее за пределы сознательного контроля. Клиент говорит, что он многое пробовал, но это не помогает или изучал тему, но знание не меняет поведение или отношение. Однако в дальнейшем эта легализация не получает своего развития, более того, именно она подвергается интенсивному отрицанию в ходе терапии. В общем виде это сопротивление можно охарактеризовать так - клиент пытается контролировать бессознательное, а не использовать его как попытку расширить свои представления о себе. Другими словами, относится к своему бессознательному как к объекту, над которым, опять же, необходимо провести некоторые манипуляции.   В этом смысле, самыми сложными клиентами оказываются те, кто сам является терапевтом. Терапия с позиции клиента не имеет никакого отношения к терапии с позиции терапевта, потому что они относятся к разным регистрам психического. Чтобы проиллюстрировать эту мысль, обратимся для начала к статусу бессознательного. С легкой руки Хайдеггера бытие было отделено от сущего. В этом акте заключается философское обоснование двойственности. Сущее в ней выступает как некий умопостигаемый объект, как то, о чем можно помыслить или по отношению к чему можно занять какую-либо позицию. Бытие, в свою очередь, оказывается условием такового познания и его возможностью. Сущее вытекает из бытия и, в упрощенном представлении, является его редукцией. Метафорически выражаясь, если сущее оказывается  изображением из недр волшебного фонаря, то бытие - его оптическая система и источник света.   Сознательное в своею очередь относится к бессознательному, как сущее к бытию. Мы можем постигать бытие только как изменения сущего. Парадокс этого познания заключается в том, что агент рефлексии находится в сознательном, тогда как психические защиты направлены на то, чтобы сохранять сознательное в стабильности, не пропуская в него ничего, что отличалось бы от его текущего устройства. Поэтому бессознательное вынуждено проявляться в обход сознательного, минуя его систему безопасности и цензуры. Так появляется симптом, как форма контрабанды и послание, которое необходимо прочесть до того, как с ним начнут бороться, в том числе и с помощью психотерапии, ориентированной на облегчение состояния. Психотерапия, ориентированная на исследование, поддерживает присутствие бессознательного в кадре, и тем самым снижает вред от симптома, который является вторжением бессознательного, порой разрушительным для обычной жизни.   Каким образом это происходит? Бессознательное стремится к тому, чтобы быть услышанным. Клиент всеми способами затыкает уши и в тот момент, когда его усилия терпят крах, приходит к психотерапевту за тем, чтобы он стал союзником в его борьбе против этого гвалта. Но вместо этого встречает предложение не избавляться от звука, а отрегулировать эквалайзер для того, чтобы звучание стало более членораздельным. Несмотря на исследовательский ресурс этого послания, оно выглядит чрезвычайно агрессивным. Ведь оно идет вопреки здравому смыслу и жизненному замыслу клиента. Терапия, в некотором смысле, мероприятие не только бесполезное, но и вообще противоестественное, поскольку оно ставит организацию психической жизни клиента с ног на голову. Там где обычно он привык закручивать гайки, следовать логике и сохранять контроль, ему предлагается прямо противоположное - фантазировать, впечатляться и не соглашаться. Терапевтическая ситуация это изнанка обычной жизни.   В обыденном представлении (медицинской модели психотерапии, ориентированной на избавление от страдания), терапевт сражается с симптомом, заставляя последний отступить и освободить дорогу к предполагаемому благополучию. Я попытаюсь вывести терапевта из образа благородного рыцаря, который превозмогает сопротивление чудовищ бессознательного. На самом деле, все обстоит прямо противоположным образом - терапевт обслуживает симптом как послание бессознательного, терапевт выполняет работу симптома и “борется” скорее с сознательным клиента, которое пытается остаться незатронутым и не впечатленным.      Терапия предлагает клиенту очень серьезный вызов. Бессознательное нельзя обнаружить, находясь в сознательном. Эту особенность бессознательного очень хорошо описывает психический регистр, который у Лакана называется Реальное. У Реального, в отличии от реальности, как определенной картины мира, вообще нет возможности быть понятым; это то, что ускользает от понимания, то что составляет фундамент для любого концептуального знания -  отсутствие полной завершенности. Бессознательное это хаос и пульсация драйвов. Эти драйвы нельзя понять как некоторой объект, отдельный от личности. Их можно описать только в виде эффекта, который они производят в сознательном. Другими словами, чтобы познакомиться с бессознательным, для начало необходимо отдаться его драйвам, а затем, задним числом, зарегистрировать состоявшиеся изменения.   Об этом проще писать, чем пытаться осуществить. Потому что погружение в бессознательное означает отказ от всего, что прикрепляет нас к реальности. На какое то, к счастью, ограниченное, время сессии клиенту предстоит отказаться не только от привычных представлений о себе, но даже от знакомых чувствований и ощущений. В каком то смысле терапия это жертвоприношение и демо-версия суицида. Это цена, которую необходимо заплатить за изменения. И с одной стороны, это то, что клиенту приходится совершить в одиночку, ибо никто не способен сделать это за него. С другой - и эта мысль сильно поддерживает - такая же история случается и с терапевтом.   Здесь мы делаем еще один шаг - субъект бессознательного может обнаружить себя только в диалоге. Терапевт и клиент двигаются не вместе, а в противоположных направлениях. Если клиент пытается понять и тем самым исключает возможность понимания, поскольку оно лежит за пределами того инструмента, которым он для этого пользуется, то терапевт старается как можно дальше не понимать и тем самым приносит понимание, которое появляется как результат присутствия в хаосе, как осадок этого усилия. Такой вот трудноформулируемый парадокс. Но для того, чтобы не понимать, терапевт также должен быть впечатлен своим бессознательным, которое реагирует на бессознательное клиента.   Клиент приходит к терапевту, как с субъекту, предположительно знающему то, о чем не знает клиент, за истиной, в которой он большего всего нуждается, потому что вопрос идет как бы из-за пределов его идентичности. Что-то, находящееся за границами моего знания о себе, взывает к тому, кто его ищет, для воссоединения и успокоения. И с одной стороны, у терапевта нет того знания, за которым к нему приходят. Нет в виде чего-то готового, о чем можно рассказать и, если получится, понять. Но у терапевта есть метод, с помощью которого это знание можно добыть - путем охваченности переживанием, обнаружения себя там, где еще не существует слов. Между этими двумя состояниями очень большая дистанция, они не взаимодействуют друг с другом напрямую. Терапия это способ преодолеть пропасть между известным и невыразимым и наладить обмен между этими противостоящими регистрами психической жизни. Знание, которое ищется, принадлежит не терапевту, но бессознательному клиента. Эта истина проявляется в терапевтических отношениях, как фотокарточка в свете красной лампы. Терапевт оказывается тем местом, куда направляется знание клиента о себе и с которого оно может быть увидено.     Итак, подведем некоторые итоги. Бессознательное невыразимо, но попытка его символизировать оборачивается развитием, как синонимом углубления. Либо мы заглядываем в бессознательное на терапевтических сессиях, через усилие и психическую работу, либо оно проявляется через симптом, без усилий, но с разрушительными последствиями. Терапия это пространство для соприкосновения с бессознательным и это ее главная и основная задача. Несмотря на присущий ей ресурс изменений, метод, который она для этого предлагает - противоестественен и неприятен. В психотерапии, к сожалению, отсутствует романтический хэппи-энд - она не приводит к финальной интеграции, но поддерживает движение, у которого нет завершения. Она не сглаживает противоречие, но, наоборот, поддерживает его пульсацию. С другой стороны, мышление, как человеческий феномен, так же противоестественно, то есть избыточно и не необходимо. Поэтому психотерапия парадоксальным образом оказывается необязательной, но важнейшей практикой, поскольку она поддерживает усилие по утверждению себя. И это утверждение направлено не на достижение некоторого окончательного и полного знания о себе, а в совершенно противоположном направлении - к иронии относительно возможности это осуществить. Парадоксальное утверждение себя в непостоянстве и готовности к изменениям.             
Подробнее
12345•••7
#бессознательное
#эмоциональная жизнь
#коктебельский интенсив 2018
#эмоциональная зависимость
#идентичность
#константин логинов
#Хломов Даниил
#психическое развитие
#четвертыйдальневосточный
#осознавание
#коневских анна
#азовский интенсив 2017
#третийдальневосточный
#развитие личности
#Групповая терапия
#привязанность
#Коктебельский интенсив-2017
#диалог
#лакан
#символизация
#галина каменецкая
#пятыйдальневосточный
#шестойдальневосточный
#объектные отношения
#федор коноров
#пограничная личность
#видеолекция
#вебинар
#сепарация
#психологические защиты
#стыд
#желание
#динамическая концепция личности
#наздоровье
#зависимость
#людмила тихонова
#тревога
#эдипальный конфликт
#эссеистика
#ментализация
#слияние
#символическая функция
#кризисы и травмы
#завершение
#катерина бай-балаева
#буддизм
#4-я ДВ конференция
#неопределенность
#травматерапия
#елена калитеевская
#Хеллингер
#работа горя
#VI Дальневосточная Конференция
#привязанность и зависимость
#агрессия
#5-я дв конференция
#Семейная терапия
#психологические границы
#сновидения
#работа психотерапевта
#пограничная ситуация
#панические атаки
#контакт
#экзистенциализм
#психические защиты
#эссенциальная депрессия
#партнерские отношения
#посттравматическое расстройство
#проективная идентификация
#материалы интенсивов по гештальт-терапии
#научпоп
#экзистнециализм
#перенос и контрперенос
#Индивидуальное консультирование
#свобода
#самость
#шизоидность
#сухина светлана
#денис копытов
#контейнирование
#лекции интенсива
#мышление
#сеттинг
#кризис
#сообщество
#алкоголизм
#невротичность
#переживания
#депрессия
#От автора
#теория Self
#хайдеггер
#леонид третьяк
#постмодерн
#даниил хломов
#Тренинги и организационное консультирование
#гештальт-лекторий
#евгения андреева
#психическая травма
#семиотика
#случай из практики
#Обучение
#анна федосова
#невроз
#галина елизарова
#юлия баскина
#Ссылки
#архив мероприятий
#алекситимия
#елена косырева
#Мастерские
#эмоциональное выгорание
#делез
#проекция
#поржать
#костина елена
#елена чухрай
#онкология
#отношения
#теория поля
#полночные размышления
#меланхолия
#тренинги
#эмоциональная регуляция
#Боуэн
#расщепление
#означающие
#полярности
#психотерапевтическая практика
#дигитальные объекты
#оператуарное состояние
#истерия
#шопоголизм
#владимир юшковский
#признание
#структура психики
#личная философия
#психоз
#Бахтин
#ответы на вопросы
#сопротивление
#гештальт терапия
#кернберг
#что делать?
#теория поколений
#алла повереннова
#конкуренция
#Архив событий
#латыпов илья
#азовский интенсив 2018
#Новости и события
#выбор
#василий дагель
#философия сознания
#клод смаджа
#время
#Другой
#интроекция
#самооценка
#зависимость и привязанность
все теги
Самые читаемые
Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования